Календарь Гескина. Забытый богатырь из Чернобыля
Рубрики

Календарь Гескина. Забытый богатырь из Чернобыля

Обозреватель "Спортфакта" Владимир Гескин продолжает свое еженедельное повествование о событиях и судьбах.

Я не собирался второй раз подряд писать о штангистах. С самого начала взял за правило чередовать в своем «Календаре» виды спорта, чтобы не наскучить читателям.

Перебрав все варианты, остановил свой выбор на двоих, родившихся на этой неделе. Во-первых, на английском гребце Альберте Гладстоне, олимпийском чемпионе 1908 года (и внуке премьер министра Великобритании), который стал шерифом Лондона. Оставалось покопаться в Сети, чтобы найти дела, который вел Гладстон. Выстрелы, погони, расследования – что может быть интереснее?

Вторым претендентом был великий польский саблист Ежи Павловский – участник шести Олимпиад, чемпион Мехико-1968, семикратный чемпион мира, который в 1975-м был назван лучшим спортсменом социалистической Польши за все 30 лет ее существования и в том же году отправился за решетку, поскольку оказался американским шпионом. Тоже, согласитесь, сюжет.

Был, правда, еще один вариант, но всерьез я его не рассматривал. Был уверен, что об этом напишут многие. Потому как ровно 70 лет назад, 18 и 19 октября 1946 года, состоялся самый первый чемпионат мира, в котором участвовали советские спортсмены. По штанге. И была завоевана наша самая первая золотая медаль. Великая дата.

Не написал никто. Ни 18-го, ни 19-го. Ни одна газета, ни один сайт. И это, конечно, позор.

Ситуацию надо исправлять. Гладстона с Павловским – по боку. Подождут.

На полтонны больше

Дело было в Париже. Нашу федерацию тяжелой атлетики приняли в состав международной в последний момент – уже в день соревнований. Причем могли и не принять. Когда стали считать голоса, оказалось, что у нас всего на один больше.

Соревнования проходили на сцене огромного дворца Шайо при полном аншлаге. Советская команда состояла из ветеранов – в прямом смысле слова: большинство из них заявили о себе еще в тридцатые и прошли войну, вернувшись в строй после ранений. Новому поколению штангистов еще только предстояло заявить о себе.

В итоге мы завоевали пять медалей: золотую - Григорий Новак (до 82,5 кг), серебряные – Владимир Светилко (до 67,5) и Яков Куценко (свыше 82,5), бронзовые – Моисей Касьяник (до 60) и Георгий Попов (до 67,5).

Столько же – пять наград – получили и американцы, которые были тогда законодателями тяжелоатлетической моды. Но у них оказалось на одно золото больше.

Получилось, в общекомандном зачете мы проиграли главному идеологическому сопернику. Империалистам. Поджигателям новой войны. Поэтому в газетах писали: зато наши штангисты, если суммировать все результаты, подняли на полтонны больше американцев. А что – тоже аргумент, повод для гордости.

Но главное, конечно, первое золото. Самое первое из всех.

Вот о его обладателе Григории Новаке и поговорим.

Из Чернобыля

Вообще-то его звали Гиршл Ирмович Новак. Он был еврей и родился в печально знаменитом теперь Чернобыле, неподалеку от Киева. Было это в 1919 году.

Гиршл был невысок (я не нашел в Сети его точно роста, но, судя по всему, он был ниже 170 сантиметров), зато крепок и с юности обладал невероятной физической силой. Закончив 7 классов, пошел работать – вместе с отцом рыл котлованы под будущие здания.

Как утверждает «Википедия», уже в 1933 году стал участвовать «в эстрадных и цирковых представлениях, выступая перед публикой с акробатическими номерами и ловко жонглируя гирями». А ведь ему было всего 14 лет.

В 1937-м семья переехала в Киев, и там Гиршл (возможно, уже Григорий) записался в динамовскую секцию борьбы, где (опять воспользуюсь «Википедией»), «не имея никакой технической подготовки, легко побеждал соперников за счет своих незаурядных физических качеств».

Через год тренер предложил Григорию перейти в секцию тяжелой атлетики, и это был поистине золотой совет. Потому что уже в 1939-м 20-летний юноша занял второе место на чемпионате СССР в полусреднем весе. И началось.

Только представьте: с 1939-го по 1952-й Новак установил 86 рекордов страны, 68 из которых превышали мировые (но официально не фиксировались, поскольку СССР не был членом соответствующей международной федерации). Для сравнения: на счету великого Василия Алексеева был 81 рекорд Союза.

Рвался на фронт

22 июня 1941 года в Киеве должен был состояться большой спортивный праздник, посвященный открытию нового стадиона. Центральным событием было выступление Новака – он обещал установить очередные рекорды. Но праздник не состоялся: ранним утром на город упали первые немецкие бомбы…

За три недели до этого Новак стал курсантом артиллерийского училища, которое было решено из Киева эвакуировать. А поскольку он уже был звездой, ему одному из рядового состава разрешили взять с собой жену и ребенка. Это спасло им жизнь: мать жены и ее сестра погибли в Бабьем Яру. Как и многие родственники Григория.

Скорее всего, именно поэтому после Победы Новак в Киев не вернулся: тяжесть утрат была непереносимой. С тех пор жил в Москве.

Но не будем забегать вперед. Пока – в разгаре война, наш герой оказался в Новосибирске – его назначили начальником физподготовки Дома Красной Армии. И вот его рассказ:

«1942 год. Мне было двадцать два года. Я был молод, напорист, силен. Как и все молодые люди, рвался на фронт. Писал рапорт за рапортом. Видимо, изрядно этим надоел начальству. Меня вызвал член Военного совета Сибирского военного округа и спросил:

- Лейтенант Новак, вы, помнится, должны были 22 июня сорок первого года выступить в Киеве на открытии стадиона.

- Так точно, - ответил я.

- И не просто выступить, - продолжил член Военного совета, - а выступить на побитие всесоюзных и мировых рекордов.

- Так точно, - подтвердил я.

- А не смогли бы вы сейчас здесь, в Новосибирске, показать эти результаты?

- Разрешите обратиться: кому нужны здесь и сейчас рекорды - война ведь идет?

- Нет, товарищ лейтенант, вы многого не понимаете. Именно здесь и сейчас очень нужны рекорды. Задача ясна?

- Так точно.

- Выполняйте.

- Есть.

Дорогие товарищи, я тогда впервые понял, что стоит за рекордом, на что нужно тратить свою мышечную и нервную энергию и поднимать эти миллионы килограммов.

Конечно, трудности были. Я уже давно не тренировался. Мы тогда готовили лыжные сибирские полки. Работали много, ни минуты свободной.

И все же я выполнил свою боевую задачу - установил два всесоюзных рекорда, превышавших мировые».

Официальные рекорды, стоит особо отметить, принадлежали тогда чемпиону из Германии…

Парижский дядя

Некоторые важные эпизоды биографии Новака, в том числе и подробности его победы в Париже, я пока опущу, о них речь впереди. Но кое-какие детали упомяну сразу же.

Перед поездкой на чемпионат мира членов советской команды вызвали на сборы в Москву. В столице тренировались, а заодно учились правильно пользоваться ножом и вилкой.

Когда самолет приземлился в Париже, прямо на взлетном поле к Новаку подошел некий господин. Спросил, как зовут его отца и откуда его семья. Григорий объяснил, и господин тут же заключил его в объятия. Оказалось, это родной дядя нашего героя, эмигрировавший еще в годы Гражданской войны и ставший во Франции владельцем крупной швейной фабрики. После чемпионата дядюшка закатил в честь племянника и всей нашей сборной банкет в одном из модных ресторанов.

Это историю Новаку потом сто раз припомнят – когда над ним сгустятся тучи.

А вот что много лет спустя вспоминал о чемпионате сам Григорий Имрович:

«Для первого своего подхода я попросил установить вес 125 килограммов, то есть решил начать с рекорда. Когда я вышел на арену, в зале раздался смешок - какой-то неприятный, холодящий душу. В чем причина, что во мне смешного? Я осмотрел себя - все вроде бы аккуратно.

Только назавтра, когда нам принесли французскую прессу, переведенную на русский язык, все стало понятно. Чего только не писала о нас, советских спортсменах, французская пресса - я говорю о буржуазной прессе того времени. "В Париж приехала загадочная команда из России. В составе команды грузчики и бурлаки, умеющие поднимать мешки и таскать пианино..." И вообще - "советский килограмм - семьсот французских граммов". Смешно, но обидно. Эта писанина украшалась шаржами. На меня был такой шарж - кружочек, в середине точка, маленькие ручки, кривые ножки и что-то похожее на голову. И подпись: "Новак выкатился на сцену, как шарик, выстрелил 125 килограммов и укатился".

В сумме многоборья он набрал 425 кг. Американец Кей и француз Феррари подняли на 35 кг меньше.

Самим чемпионатом дело не закончилось. Через несколько дней на зимнем велодроме в присутствии 20 тысяч зрителей состоялся «вечер рекордов». Новак установил новый мировой рекорд (на этот раз сугубо официальный) в жиме. Еще два рекорда установили Серго Амбарцумян и Яков Куценко.

Опала

Все последующие годы Новак вновь и вновь бил рекорды. А поскольку за каждый из них платили, и прилично, то добавлял по полкилограмма. Ну, этот метод нам известен. Потом и Сергей Бубка, и Елена Исинбаева станут прибавлять к своим достижениям в прыжках с шестом по сантиметру. И кто бросит в них камень?

В Новака бросили.

Когда-то мне рассказали историю о том, что, мол, все его беды начались, когда в зал, где Григорий тренировался, пришла комиссия – то ли министерства финансов, то ли финансового отдела спорткомитета. Направили эту комиссию потому, что выплаты Новаку за рекорды стали совсем, по официальному мнению, непомерными. Новак, не обращая внимания на посетителей, раз за разом без особого напряжения поднимал штангу. Комиссия потребовала ее взвесить. Оказалось, вес штанги – на семь кило выше рекордного.

И Новака отправили в цирк.

Но на самом деле – это не более чем байка. Возможно, придуманная для того, чтобы скрыть истинные причины его опалы.

В 1951-м 32-летний спортсмен, которого все чаще мучили травмы, сломал палец и пропустил важный международный турнир. Сборная проиграла. Все получили выговор, тогда как Новак – выговор с предупреждением. А Сталин как-то в сердцах бросил: «Что это у вас все Новак да Новак. Других что ли нет?»

Плюс во время чемпионата страны в Сталинграде швейцар гостиницы попытался остановить его окриком «Куда прешь, жидовская морда?» - и полетел головой в окошко администратора. Плюс поражение от американца Норберта Шемански и второе место на Олимпиаде в Хельсинки. Плюс дядюшка. Плюс «пятый пункт» в его паспорте (разгоралось печально знаменитое «дело врачей», власти готовили депортацию евреев на восток страны). Ирму Новака как раз тогда исключили из партии…

Григория дисквалифицировали, лишили звания Заслуженного мастера спорта, отменили ему выплату за рекорды (полмиллиона рублей!) и выгнали с помоста.

Вот поэтому-то Новак и вернулся в цирк.

Вместе с сыновьями

Его цирковые выступления пользовались не меньшей популярностью, чем спортивные. Он творил чудеса. Был, к примеру, такой номер: Новак делал «мостик», а сверху размещали щит, на который въезжала машина с пассажирами. А в одной из статей я прочитал:

“Атлетическая поэма” — так силач назвал свой не имевший в мире аналогов семейный аттракцион с двумя сыновьями.

…Он ложился на спину, принимая на ноги штангу весом 230 кг, в руки брал 130-килограммовую. Дальше на ноги отца становился в свою очередь державший 60-килограммовую штангу Роман, а Аркадий выжимал стойку, опираясь на гриф штанги, которую держал в руках отец. Вес пирамиды составлял 600 кг».

Григорий Ирмович Новак умер 10 июля 1980 года – за пару недель до начала Олимпиады в Москве. Он принимал участие в подготовке ее культурной программы.

Катастрофическим оказался третий инфаркт – так поначалу думали. Но когда было произведено вскрытие, оказалось, что инфарктов было девять. Просто шесть из них Новак перенес не ногах.

Бонус

Пришло время объяснить, почему я толком не рассказал о выступлении Новака в Париже-1946. Пусть это сделает за меня – и гораздо лучше меня – один из моих учителей, редактор спортивного отдела журнала «Юность» Юрий Зерчанинов. Свой очерк о Новаке он написал вскоре после смерти великого богатыря. Очерк большой, кое-что я позволил себе сократить…

С месяц назад в «Фейсбуке» возникла дискуссия – кого из спортивных журналистов прошлого стоит читать и чему у них стоит учиться. Подавляющее большинство нынешних репортеров сошлись на том, что никого и ничему. Отстой, скукота, говно. Именно так было сказано и про Филатова, и про Токарева, и про Пинчука, и про многих других.

Что тут скажешь? Мертвые всегда проигрывают живым. По той простой причине, что не могут ответить.

О Зерчанинове, слава богу, вообще не вспомнили – и не оскорбили его памяти. Прочитайте. Не пожалейте времени. Получите удовольствие от настоящей журналистики.

ЛЕГЕНДА О САМОМ ПЕРВОМ

Юрий Зерчанинов

Когда летним утром 1950 года москвичи обнаружили, что памятник Александру Сергеевичу Пушкину, извечно, казалось, стоявший в начале Тверского бульвара, переметнулся на другую сторону улицы Горького, сразу пошли разговоры, что тут, мол, не обошлось без участия Новака. Перенес, дескать, сначала памятник, а затем пьедестал, а может быть, одним махом и то, и другое.

В послевоенные годы имя Новака не сходило с газетных полос. Тогда не было другого спортсмена, который бы столь впечатляюще часто бил мировые рекорды. Сейчас это трудно себе представить, но чемпионов мира до Новака у нас тоже не было. На дружеском шарже тех лет Григорий Новак играючи (именно так, безо всяких видимых усилий, выжимал он обычно рекордный вес) держит над головой земной шар.

Тот Новак, к которому я пришел в январе восьмидесятого года, выглядел уже эдаким добрым дедушкой, склонным безропотно потакать проказам любимого внука. Но едва мы остались вдвоем, как он небрежно, как бы между делом, подхватил двухпудовую гирю и начал поигрывать ею.

Теперь-то я понимаю, что он жонглировал тогда облегченной гирей, а поддайся я на его вызов, непременно вручил бы мне настоящую двухпудовку, стоявшую рядом.

Так или иначе, но лишь убедившись, что он достаточно впечатлил меня своей неизбывной силой, Новак умиротворенно присел к столу, на котором уже стоял мой репортерский магнитофон.

- Про Париж, значит, хочешь узнать? — спросил он.

- Да, про Париж.

- Ну, давай записывай.

И тут, к моему немалому удивлению, он придал лицу исключительно задумчивое выражение и произнес с пафосом:

- Нам, штангистам, повезло. Мы, как говорится, вытащили счастливый лотерейный билет. Нам доверили открыть счет дождю золотых медалей...

Я выключил магнитофон, но он истолковал это по-своему.

- Меня надо слушать на публике. На публике у меня кураж.

Пришлось сказать, что я жду совсем иного: доверительного рассказа о том, как в послевоенном Париже он, Новак, завоевал звание чемпиона мира. В его ответном взгляде я прочитал: "А сколько раз ты можешь поднять двухпудовую гирю?" Вскоре он, однако, развеселился.

- Да у тебя лопнет магнитофон, если я поведу рассказ простыми, как ты говоришь, словами. Мои простые слова — крепкие...

Исповедь не исповедь, но в меру подлинный рассказ о том парижском чемпионате я в конечном счете все же услышал.

А через несколько дней в небольшом подмосковном клубе я вновь услышал этот рассказ уже в эстрадном варианте, который строился на чередовании откровенного пафоса с грубоватыми, но хорошо выверенными репризами.

Новак пытал счастье как артист разговорного жанра, выступая с рассказами о спорте и о цирке.

В машине, когда мы возвращались в Москву, я мягко сказал Новаку, что, вспоминая о былых победах и рекордах, он, конечно, найдет своего зрителя, но только стоит ли перегружать программу сентиментальными цирковыми историями? Новак разъярился и принялся уличать меня в полном непонимании его таланта сочинителя и рассказчика, и лишь когда мы остановились у его дома на Ленинградском проспекте, заставил себя произнести примирительно:

- Чтобы понять, какой я артист, надо видеть меня в цирке. Я собираюсь работать в культурной программе Олимпиады. Приходи - не пожалеешь.

В начале июля, не находя на олимпийских стендах Москвы имени Новака, я решил позвонить ему. Трубку взяла жена. Она сказала, что прошедшей ночью после третьего инфаркта Григорий Ирмович скончался...

[Так что] я увидел Новака в первый и последний раз на манеже - лежащим в окружении пышных венков. Это было в старом московском цирке на Цветном бульваре перед дневным представлением олимпийской программы с участием Игоря Кио.

***

Я открываю подшивку "Красного спорта" за 1946 год (в марте газета примет уже сегодняшнее название — "Советский спорт"). В тот первый послевоенный год, когда спортивная жизнь только налаживалась, газета выглядит скромно и выходит не каждый день. О том, что такое большой спорт, читатель еще не ведает. Брать интервью у наиболее отличившихся физкультурников пока не принято. И тем не менее та публичность, та громкая слава, которые сопутствуют ныне героям спорта, уже предугадываются. Имена московских динамовцев, которые предыдущей осенью возвратились с победой с футбольных полей Англии, у всех на слуху.

В первом же номере спортивной газеты сорок шестого года и дважды герой Советского Союза И.Папанин, и академик Л.Орбели, и народный артист СССР В.Качалов, поздравляя советских спортсменов с Новым годом, желают им дальнейших побед. А Василий Иванович Качалов прямо провозглашает свой новогодний тост за то, чтобы наши спортсмены стали самыми сильными в мире.

Зимовщики с мыса Шмидта пылко желают новых успехов Хомичу, Ботвиннику и, конечно, Новаку. "За вас, дорогой Григорий Новак, чье имя чаще всего приносит нам радио".

Вчитываясь в спортивную газету того послевоенного года, вдруг обнаруживаешь, как от номера к номеру нарастает накал ожидания Самого Первого — того, кто раньше других докажет, что он самый сильный в мире, кто подаст пример.

В олимпийском движении мы еще не участвуем и в международных спортивных федерациях не состоим. Но товарищеские встречи с зарубежными спортсменами учащаются, и описанию этих встреч (не случайно же?) газета посвящает уже целые полосы. Словом, нет сомнений, что вот-вот мы должны принять участие в официальных международных соревнованиях самого высокого ранга.

Кому же из наших спортсменов будет дан этот шанс — стать Самым Первым?

Имена спортсменов, которые устанавливают рекорды страны, превышающие мировые, начинают набираться в газете непривычно крупным шрифтом. Непривычно крупны для газетной полосы того времени и снимки самих рекордсменов. В этом ряду и пловец Леонид Мешков, и дискоболка Нина Думбадзе, и, естественно, Григорий Новак, который уже с первых дней того года взялся ставить рекорды, превышающие мировые.

Замечу, что такое свойство человеческой натуры, как честолюбие, в ту пору настоятельно рекомендовалось в себе изживать и уж во всяком случае не обнаруживать публично. Новак же, веривший, что он рожден быть артистом, никак не мог, однако, позируя перед фотокамерами (тогдашние фотокорреспонденты имели привычку предупреждать, что снимок пойдет в газету), прикинуться скромником. И со старых газетных полос он то излишне ослепительно улыбается, то чересчур яростно смотрит вдаль.

"Советский спорт" уже пестрит летними снимками, ожидание Самого Первого продолжается, но на том высоком пьедестале престижной славы, находящемся в центре всеобщего обозрения, московских динамовцев никто по-прежнему всерьёз не теснит.

А наши сильнейшие штангисты тем временем съезжаются на свой чемпионат и бьют рекорд за рекордом, давая понять спортивному руководству, что они в силах противостоять и американцам, и египтянам - тогдашним лидерам мировой тяжелой атлетики.

В газетном отчете нет особых подробностей главной сенсации чемпионата - захватывающего единоборства за звание абсолютного чемпиона страны, развернувшегося между победителями двух заключительных весовых категорий. Григорий Новак выступал в весе до 82,5 кг (тогдашний полутяжёлый вес). И уже были тяжеловесы - Серго Амбарцумян, например, весьма внушительных пропорций, но самый сильный - Яков Куценко - брал отнюдь не собственным весом. Куценко был высок и строен. Любил козырнуть тонким вкусом, изысканными манерами, речь его лилась плавно. В детстве цыганка предсказала ему, что он станет знаменитым артистом. Но он стал знаменитым атлетом, не раз превышавшим мировые рекорды.

Невысокий, коротконогий Новак вне помоста совсем не смотрелся рядом с Куценко, но, не имея в своем весе достойных соперников, он распалял себя единоборством с Куценко, постоянно пытался достать его.

Так вот, на чемпионате страны сорок шестого года Куценко лишь в толчке (штангисты тогда еще состязались в троеборье: в жиме, рывке и толчке) обошел наконец Новака и набрал в сумме 435 кг. А Новак победил в своем весе, набрав 433,5 кг.

Новак будет потом говорить с эстрады: "Нам, штангистам, повезло... Нам доверили открыть счет..." Нашим штангистам "повезет" в октябре - они полетят в Париж, чтобы участвовать в чемпионате мира.

А пока, в конце августа, я углубляюсь в отчеты с чемпионата Европы по легкой атлетике в Осло. Не вступая еще в Международную легкоатлетическую федерацию, мы - как бы на разведку - послали в Осло небольшую команду, которая возвратилась с шестью золотыми медалями. Спринтер Евгения Сеченова, завоевавшая две золотые медали, именуется теперь не иначе как "девушка-молния", как "быстрейшая лань Европы". А Нина Думбадзе - уже в ранге чемпионки Европы, - дождавшись в Норвегии следующих соревнований, первой в мире посылает диск за 50 метров (все наши мировые достижения, в том числе и этот бросок Думбадзе, в таблицы мировых рекордов, однако, еще не заносятся). Словом, к началу осени мы располагали уже "быстрейшей ланью Европы".

***

Наши штангисты летели в Париж на стареньком дребезжащем "Дугласе", и Новаку то и дело казалось, что сейчас, прямо в воздухе, самолет развалится. Целые сутки самолет простоял в Берлине (что-то случилось с мотором) и приземлился в Париже лишь поздним утром - в тот самый день, когда во дворце Шайо ожидалось открытие чемпионата мира.

А ведь нам еще предстояло быть принятыми в Международную федерацию тяжёлой атлетики. Штангистов отвезли в отель, где они до самого вечера маялись, не ведая: будут участниками или только зрителями чемпионата? Все уладилось лишь в последний миг.

Те два дня, что оставались до выступления атлетов полутяжелого веса, Новак провел в тренировочном зале. Вверху, на галерее, постоянно толпились зрители. Но эта публичность Новака не смущала - он любил даже на тренировках работать на зрителя. Рядом тренировались именитые американцы и египтяне. В своем полутяжёлом весе Новак выделил, однако, лишь француза Феррари. Тот был не слишком силен, но явно рассчитывал на поддержку зрителей. А Новак не привык, чтобы в его присутствии кто-то другой смел рассчитывать на повышенное внимание. Ломая голову, чем бы удивить, заранее расположить к себе парижан, он вдруг приметил в зале стойку с продолговатыми гирями-разновесами.

Новак умел поразить своей силой - еще с тех довоенных лет, когда он, Гришка Рыжий с Подола, верховодил на киевском пляже. Сделавшись знаменитым штангистом, Новак продолжал отрабатывать всяческие трюки с двухпудовыми гирями или, как говорят в цирке, с двойниками. Повторяя номер славного циркового атлета Моор-Знаменского, Новак выжимал два поставленных один на другой двойника, а случалось, жонглировал двойниками даже с завязанными глазами.

Впрочем, от соблазна пожонглировать перед парижанами этими продолговатыми гирями он поначалу удержался, и начал вроде бы для разминки одну за другой выжимать их. Удостоверившись, что приковал к себе внимание всей галереи, Новак картинно подхватил и самую тяжелую, стоявшую в стороне от других гирю и всласть позабавился ею. Сдержанно поблагодарил ошеломленных зрителей и рассеянно выслушал, что до сих пор эта гиря была посильна лишь великому Шарлю Ригуло. Новак и знать не знал, кто такой Шарль Ригуло, и тем более не мог предположить, что вскоре познакомится с Ригуло и что знакомство это будет помнить всю жизнь.

Новак впервые вышел на сцену дворца Шайо (она оказалась больше, чем даже сцена Театра Советской Армии), когда и Феррари, и все остальные его соперники уже завершили жим. Он начал со 125 кг, что было выше рекорда мира, принадлежавшего египтянину Тоуни (122,5 кг).

Ему казалось, что он спокойно пересек сцену, направляясь к помосту, но на самом деле, спеша поскорее взять вес, он почти бежал. Катился по сцене как шарик - так это представлялось из зала. Нарастал смех, и, остановившись около штанги, Новак растерянно осмотрел себя: может, забыл надеть что-то?

Для следующего подхода он заказал феноменальный по тем временам вес - 140 кг. На этот раз он окунулся в мертвую тишину и даже немного испугался - быть может, зал пуст, быть может, все зрители уже ушли? Тот небывалый подъем, который он испытывал, застелил его глаза сплошным туманом. Он видел только гриф штанги.

И лишь стоя со штангой над головой, он увидел и судей, и зрителей - зрители кричали "Браво!". Ему понравилось, что это приятное слово звучит по-французски точно так же, как и по-русски.

А стоявшие на сцене весы (для утверждения мирового рекорда надо было повторно взвешиваться) ему не понравились - эти весы напоминали, скорее, хозяйственные, чем медицинские. Он встал на них прямо в ботинках, но судья - это был египтянин - объяснил ему жестами, что он выходит за границу своей весовой категории. Порвав шнурки, Новак сбросил ботинки, но опять получалось, что у него лишний вес - какие-то полкилограмма.

Подошли и другие судьи - француз, англичанин, американец - и стали показывать, что надо, дескать, снимать и всё остальное - и трусы, и плавки.

Новак стоял на весах, смущённо поглядывая на зрителей, а объявившийся переводчик говорил весело: "Раздевайтесь. У нас это дело привычное". И только услышав, как кто-то из его товарищей крикнул: "Раздевайся, Гриша. Черт с ними" — он, наконец, решился.

Окружив весы, наши штангисты пытались прикрыть Новака халатами. Это последнее взвешивание длилось долго. Новак нервничал ("Я бы взвешивал на этих весах только мешки", - будет говорить он потом). Он оказался тяжелее, чем следовало, ровно на сто граммов, то есть весил 82,6 кг. Поэтому в сумму троеборья его результат вошел, а как мировой рекорд засчитан, увы, не был.

Но когда после рывка он снова встал на эти же весы, ему не пришлось сбрасывать даже ботинки. Он потерял за это время два с половиной килограмма. Так имя нашего спортсмена было впервые занесено в официальную таблицу мировых рекордов.

В сумме Новак набрал 425 кг, опередив Феррари — серебряного призера - на целых 35 кг. Мало того, американец Дэвис, победивший в тяжелом весе, оказался единственным, кто поднял больше (на 10 кг), чем Новак.

"Советский спорт", представляя Новака как Самого Первого, опубликовал снимки и других наших призеров чемпионата мира, в частности, тяжеловеса Куценко, занявшего в своей категории второе место.

Остальные газеты довольно лаконично комментировали итоги парижского чемпионата. В "Вечерней Москве", например, телефонный разговор с Парижем по завершении турнира занял столько же строк, сколько и соседняя заметка о находке в районе подмосковной станции Переделкино берцовой кости мамонта.

Известный хоккейный тренер Анатолий Тарасов в своей книге "Совершеннолетие" счел нужным отметить следующее:

"Наш спорт выходил тогда на международную арену, расправлял свои могучие крылья. Но было в то время в нашем спорте одно жестокое правило: проигрывать зарубежным соперникам было нельзя. Существовало довольно авторитетное "мнение", что это в корне подрывает наш престиж... что, победив фашизм, выиграв войну, мы не имеем права проигрывать в спорте..."

Но уж снимки чемпиона мира Григория Новака и хвалебные слова в его адрес появились, конечно, во всех газетах. И до сорок восьмого года - до побед на мировых чемпионатах Марии Исаковой и Михаила Ботвинника - Новак оставался вне конкуренции.

На приеме в нашем посольстве, данном в честь участников чемпионата мира, фоторепортеры парижских газет не упускали Новака из кадра: он произносит тост, он обнимается с Феррари, он чокается с Дэвисом...

Ему нравилось фотографироваться с Дэвисом - темнокожий, в ослепительно белом костюме, тот выглядел очень эффектно. Они много раз чокались, и к концу приема огромный американец уже слегка пошатывался, а маленький Новак был, что называется, ни в одном глазу.

Этот трюк с подменой бутылки водки бутылкой воды был им давно отработан. Чтобы не выйти из образа, чтобы поддержать широко бытовавшее представление, что Новаку всё нипочем, он был готов исхитряться как угодно.

В те дни конца октября сорок шестого года Новак сделался чуть ли не самой популярной личностью в Париже. Потом он всегда рассказывал, как француженки, узнавая его на улице, принимались сразу же целовать его и как он поднимался на Эйфелеву башню весь в губной помаде.

***

Шесть последующих лет Новак оставался непобедимым, непревзойденным, недосягаемым и все такое прочее.

Окажись сегодняшний спортсмен на такой высоте, он бы частенько наведывался в наши дома - рассказывал бы нам о своем новом рекорде в программе "Время", ободряюще улыбался бы нам из-за столика новогоднего "Голубого огонька", пребывая в одной компании с желанными нам знаменитостями.

Новак же, чтоб обрести публичность, стремился устанавливать свои мировые рекорды непременно на многолюдных стадионах, а зимой - на арене цирка. Он мог пригласить на свою атлетическую "премьеру" Леонида Утесова, как и тот, в свою очередь, постоянно приглашал Новака на свои новые программы. Да и с другими, как широко признанными, так и восходящими кумирами тогдашнего зрителя - Лидией Руслановой и Рашидом Бейбутовым, Клавдией Шульженко и Марком Бернесом, Аркадием Райкиным и Юрием Тимошенко с Ефимом Березиным - Новак был в одном ряду популярности.

И Новый год он обычно встречал в их компании — в Центральном доме работников искусств. Сцена этого дома была его сценой: поет, допустим, Козловский, с куклами работает Образцов, а затем выходит Новак и, сбросив пиджак и шурша накрахмаленными манжетами белой сорочки, проделывает всякие трюки с рекордного веса штангой, говоря, что это доступно каждому, стоит только заняться - но не скрывая, впрочем, что он, Новак, всё равно будет сильнее всех...

Он любил сидеть во главе стола, окруженный друзьями и почитателями. Дом его славился щедрым столом. Сам же Новак, уверяя, что может выпить сколько угодно, умел не сжигать себя в застолье. Домом - а поначалу лишь комнатой, хотя и на улице Горького - он обзавёлся уже после того, как стал чемпионом мира. А до Парижа Новак обитал с женой и маленьким сыном в бывшей женской раздевалке Дворца спорта "Крылья Советов" (там было не до дружеского застолья, но в любой вечер он мог зайти, как в свой дом, и в шумную "Аврору", и в пряный "Арагви").

Он приехал в Москву в сорок четвертом, после досрочной демобилизации, и был доволен, что нашлось хоть такое жильё. Досаждали крысы, и было холодно, но Новак отличался редким жизнелюбием. Надевал телогрейку и брался за гриф штанги. Если не было света, то рядом стояла жена со свечой. Ожидая, пока будет оборудован тяжелоатлетический зал, Новак тренировался в коридорах, к огорчению директора постоянно "делая дырки" в паркете. Этот зал для штангистов - зал Новака - был открыт в "Крылышках" еще до Парижа, и он считал, что не особо лукавит, рассказывая французским журналистам, что для подготовки к чемпионату мира в его распоряжение был предоставлен целый Дворец спорта.

***

Мировые рекорды Новак бил так часто, что стоило ему иной раз слегка оступиться, как это порождало самые немыслимые, фантастические объяснения. Истории, особенно лихо придуманные, ему нравились, и со временем он уже сам рассказывал, что именно так и было.

Мне Новак, например, рассказывал, как однажды, когда он устанавливал очередной мировой рекорд, гриф штанги... разлетелся у него в руках. Явно подразумевалось, что он сжимал стальной гриф с настолько нечеловеческой силой. Я удивился, может ли такое быть? А он посмеивался - мол, такое случается лишь раз в жизни.

О том, что случилось на самом деле, мне рассказал уже Михаил Аптекарь, который возглавлял в тот день судейскую бригаду. Аптекарь - одна из самых ярких личностей в нашей тяжелой атлетике. Фронтовое ранение не позволило ему особо отличиться как спортсмену, и он стал известным судьей и тренером.

Хотя Аптекарь, как и все люди его поколения, преклонялся перед невиданной силой Новака ("Мы вернулись с войны: усталые, израненные, а тут такая сохраненная сила - и победы, но уже в мирной жизни победы"), однако беспристрастность судейства ставил превыше всего.

Аптекарь рассказал, что Новак в тот раз, зафиксировав вес, захотел покрасоваться и опустил штангу не на помост, а за голову, и из-за головы снова выжал ее, а затем так небрежно бросил, что гриф этой нарядной хромированной штанги, сделанной славным мастером Кошелевым, действительно разлетелся. И поскольку Новак не выполнил команду: "Опустить штангу" - Аптекарь не счел возможным зафиксировать мировой рекорд. Вот и вся история.

А в другой раз Новак вышел для побития мирового рекорда на помост, установленный на гаревой дорожке стадиона "Динамо" прямо перед правительственной ложей. Это было в конце июля 1947 года, во Всесоюзный день физкультурника. Он решительно взял штангу на грудь, но не смог поднять ее дальше и бросил.

Радиорепортаж, который вел Вадим Синявский, транслировался и на стадион. И едва Новак начал выжимать штангу от груди, Синявский произнес: "Вес взят." Стоило ли упрекать его в поспешности? Ведь если Новак брался за гриф штанги, то вес просто не мог быть не взят. Так было всегда. А уж на этот раз, когда в правительственной ложе сидел сам Сталин...

Конферансье Борис Петров, один из ближайших друзей Новака (еще мальчишками в довоенном Киеве они вместе бегали в цирк), который был в тот день на "Динамо", утверждает, что, когда Новак взял штангу на грудь, Сталин снял фуражку и даже заинтересованно привстал, что повергло Новака в растерянность, - вот штанга, мол, и прилипла к его груди. Затем, по словам Петрова, Новак попросил увеличить вес на полкилограмма, сделал круг по гаревой дорожке стадиона и поднял этот вес в своем лучшем стиле - "выстрелил".

Новак любил вспоминать эту историю - и в компаниях, и публично. Мне, во всяком случае, Новак говорил, что он мог, конечно, допустить техническую ошибку и тут же ее исправить, но испытать растерянность - в чьем бы то ни было присутствии - на помосте не мог. Другое дело, что в тот же вечер на приеме в Кремле, когда ему сообщили, что следующим, после борца Коткаса (тот только что стал чемпионом Европы), произносить тост будет он, им действительно овладела растерянность - о роли артиста разговорного жанра он еще даже не помышлял, - и он выронил свой бокал, что не осталось без последствий для брюк маршала Рокоссовского. Тут Новак делал глубокую паузу, а затем, светлея лицом, вспоминал, как Рокоссовский сказал ему с улыбкой: "Вот вам и силач! Днем уронил штангу, а теперь - бокал..." И ободренный этой улыбкой и этим великодушием, Новак овладел собой и смело направился к микрофону... А на стадионе, по словам Новака, его больше всего беспокоило, что он подвел своего друга Вадима Синявского, надо было спешно его выручать, что он и сделал, естественно...

Судьей тогда на стадионе "Динамо" был тот же Михаил Аптекарь. Его комментарий вновь ставит всё на свои места. Новак сорвал первую попытку, поскольку плохо взял штангу на грудь - надеялся, что она пойдет легче. Синявский действительно объявил, что вес уже взят, но Новак вокруг футбольного поля не бегал и полкилограмма на штангу не добавлял. Он быстро собрался и теперь уже на самом деле "выстрелил". Все зрители долго ему аплодировали. А Новак вдруг прыгнул с помоста на футбольное поле и начал восторженно кувыркаться.

***

Новак так высоко поставил себя, что одно-единственное поражение (а какому спортсмену дано избежать поражения?) не могло не обернуться для него трагедией.

Рекорды мира он бил прежде всего в жиме, и до поры до времени этого было достаточно, чтобы никому не позволить к себе приблизиться. Но вот в Америке появился отнюдь не менее великий штангист Норберт Шемански, который, не стремясь превзойти Новака в жиме, начал всё больше обгонять его в темповых движениях - рывке и в толчке. А лучшими результатами Новака в сумме трех движений оставались результаты сорок шестого года.

И в 1952 году в Хельсинки, на нашей первой Олимпиаде, Шемански убедительно победил Новака (оба они выступали уже в весовой категории 90 кг - полутяжелый вес "потяжелел"). В том же году тридцатитрехлетний Новак, правда, еще раз улучшил рекорд мира в жиме, но это был его последний рекорд.

И вскоре он ушел в цирк, где многие годы яростно стремился сохранить былую славу - стремился по-прежнему выглядеть тем человеком, о котором рассказывали, что он мог перенести памятник Пушкину на другую сторону улицы Горького.

Борис Петров вспоминает, как в конце пятьдесят третьего года он пришел к Новаку в ленинградский цирк. Они стояли за кулисами, а рядом готовили к выходу филатовских медведей. Новак предупредил Петрова, что один из медведей имеет довольно скверный характер и следует держаться от него подальше. Сам же Новак, не считая возможным опасаться какого-то там медведя, повернулся к нему спиной, и вскоре медведь, зацепив его лапой, начал к себе подтаскивать. Новак свирепо посмотрел на медведя и стукнул его кулаком по лбу. И, как рассказывает Петров, "заскучал" медведь, и случилась с ним сразу же "медвежья болезнь"...

А наутро Филатов пришел к Новаку, ведя на цепочке тигренка, и сказал: "Гриша, если ты еще раз тронешь моих медведей, я отпущу эту цепочку." Тут я, правда, подозреваю, что конферансье Петров не мог не выдать такую эффектную концовку.

Таковы цирковые отголоски былой легенды о Новаке — да, былой, ибо легенда эта завершается с его переходом с помоста на манеж, где он долго и успешно работал в силовом жанре (с 1962 года вместе с сыновьями Аркадием и Романом), был удостоен звания заслуженного артиста РСФСР, словом, вроде бы был на виду.

Но на манеж он выходил неизменно с лентой, в центре которой красовалась его медаль чемпиона мира. С годами - уже в образе дяди Гриши, - по-прежнему козыряя своей чемпионской медалью, Новак начал прочувствованно добавлять: "Старушка моя..."